Донецк, которого уже нет, и оставшиеся люди: честный разговор с Вячеславом Верховским

Это максимально неправильное интервью. Которое, по многим причинам, могло бы не появиться вообще. Ибо интервьюер уже и не вспомнит, когда в последний раз искал букву «Ы» на клавиатуре, а респондент только предполагает, что когда-нибудь начнет писать на украинском. Поэтому оно двуязычное.

Договариваясь об общении, один из нас хотел говорить голосом, другой подчеркивал, что пишет лучше, чем рассказывает. Поэтому он так лаконичен.

Почти каждый ответ — качественный повод не только подискутировать, но и в реальных реалиях красиво поссориться. Особенно, если стараться обязательно, любой ценой, убедить друг друга в своей правоте. Но есть ли в этом смысл, если главное, что разговор все-таки происходит? Поэтому вопросов и ответов – «немного». А текстов, по которым все это прочитывается глубже — больше.

Но это интервью есть. И оно максимально честно. Потому что Вячеслав Верховский — это не просто искренний талантливый человек, интеллигент с мягким чувством юмора, но и узнаваемый наш «донецкий». Со всем набором того, что вызывает у кого-то раздражение, а у кого-то уважение. У одних фактом, что донецкий, у других — что наш, проукраинский, или, как написал господин Слава, пронормальный.

Поэтому, немного почитаем...

Немного о болезненном. Слава, сначала вы были вынуждены уехать из Донецка, а потом из Бердянска. Сейчас вы в Киеве. Когда вы знакомитесь с кем-то, кто вас не знал раньше, чем вы представляетесь географически? Что у вас (или внутри вас) осталось от этих городов, которые сейчас находятся в оккупации? Очерки о Бердянске читаю у вас на Фейсбуке . А хочется ли вам еще писать о Донецке?

- Да, из Донецка мы уехали, это был август 2014-го. Уехали в Бердянск, надеясь, что скоро удастся вернуться. Ввы. Очевидно, интуитивно почувствовал, что «Русский мир» доберется и до Бердянска, в 2019-м переехали в Киев, где по сей день я и живу. Что у меня осталось от Донецка? Почти ничего. Донецк – это люди, из людей, мне близких, там не осталось никого. А, нет, один на весь Донецк и один на всю Макеевку. Единомышленники. Люди украинской ориентации. Свои. Наверняка их знаете и вы. Но чтоб их жизнь не подвергать угрозы, называть их не буду. Скучаю? Нет. Огород стал чужим. Так что уж…

Как я представляюсь? Да никак. Если я интересен, я интересен и сам по себе, а если нет, то и Донецк уже вряд ли мне поможет. Хочется мне писать о Донецке? Все, что я мог, я уже написал. Может быть, что-то вспомнится из личного, но планировать ничего нельзя: вспоминается совсем неожиданно.

Литературные рассказы Вячеслава Верховского

ДОНЕЦКАЯ РЕАЛИЯ

2015-й. В Донецке "ДНР". Гнусно? Не то слово. Но как бы то ни было, жизнь продолжается. Недавно мне оттуда позвонили: «Мы в автобусе и проезжаем мимо цирка. Глядя в окошко, наш пацан увидел их афишу — и на весь автобус: «О, Московский цирк к нам приезжает!». Мгновенная реплика одной флегматичной старушки: «А вот отсюда и не уезжал!». Автобус засмеялся. Все все поняли».

БЕРДЯНСКОЕ СЧАСТЬЕ

Жара такая – можно сдохнуть. Прекрасно! Что сначала здохнут комары.

БЕРДЯНСКАЯ СУББОТА

Евреи водятся везде, и Бердянск не исключение из правил.

На Дюмине я встретил одного, он был неверующим. А тут мне говорит:

– Спешу к евреям, – уточняя: – на Шаббат. Удивляюсь сам себя, – он продолжает. – Я к ним на Шаббаты зачастил.

– А это как, – не понял, – зачастил? Если Шабат в неделю только раз?

– О, вы еще не знаете евреев!

Кто мог бы подумать? Значит, почаще.

БЕРДЯНСКАЯ ТЕОЛОГИЯ

Если ангелом-хранителем Бердянска по праву считается бычок, который в годы войны спасал бердянцев от голода, то комар-звонец в Бердянске — его бог. Бог действует адресно: он всесилен только на территории Бердянска, и только там, где стелются лиманы. Иконы со звонца еще не пишут, но памятник ему уже открыли. И новобрачные кладут туда цветы. На белой мраморной табличке у подножия: «Комару-звонцу возрождающему лечебную грязь». Я фломастером задал кому. Меня в милиции держали три часа.

ТЕАТР В БЕРДЯНСКОЕ…

… точнее, Зимний театр, более красивый, в 1943-м немцы при отступлении сожгли, и с тех пор в Бердянске театра нет. Тем, кто отсюда никуда не выезжал, объясняют, в общем-то, доступно: «Вы не были в театре? Не страшно. Но ведь в кино вы были? Вот и все! Кино – тот же театр, но чтобы каждый раз одно и то же не играть…»

Немного о неудобном. Так что нам делать с русской литературой, памятниками и памятью о ней в украинских городах, на которые через 53 минуты прилетает 35 российских баллистических ракет? Мне с этим вопросом сложно, поэтому жду ваших мыслей с нетерпением.

– Что делать? Для начала нужно вовремя остановиться. У одного знаменитого киевлянина была пьеса с таким названием: «Остановится, оглянутся». Ну не взрывать же нам Крещатик только потому, что это имперский стиль, и не счищать бесценные фрески Васнецова во Владимирском соборе только потому, что Васнецов — художник русский.

Я раньше думал: вот назначили украинскими художниками Куинджи, Репина и Врубеля, а еще и Айвазовского, хотя ну какие они украинские? Что за ерунда! Теперь понимаю, для чего это сделано: это дальновидно. Чтобы обезопасить. Или, вернее, спасти. Окончится война, из вынужденной эмиграции в музеи возвратятся их картины. И наверняка появится то, кто будет серной кислотой выжигать оставшееся русское. Но этих - не тронут. Украинцы.

Литература

Недавно в Киеве умер замечательный человек, диссидент, правозащитник Семён Глузман, его слова я разделяю полностью: «Русский – это мой язык. Не Путина, а мой. Вон, Гитлер говорил по-немецки, но кроме него были Гете, Гейне и Томас Манн. Для придурков, не читавших книг, это аргумент непонятный, а для меня достаточный». Что касается лично меня, я пишу по-русски. Хорошо ли, плохо ли – неважно. Возможно, со временем перейду на украинский.

Но мне легче, я не писатель, я любитель. А как быть настоящим писателям, которые всю жизнь писали по-русски? Издаваться нельзя. А даже если они и будут изданы, реализовать их книги никто не возьмется. Разве это не запрет на профессию? Дальше. Мы хотим вернуть Крым и Донбасс, в которых разговаривают в основном на русском. Как быть в этой ситуации? Создайте еще одну напряжённость? На мой взор, это недальновидно. В Украине есть, как минимум, несколько выдающихся поэтов, пишущих по-русски. Я бы даже сказал поэтам непревзойденным. К примеру, Александр Кабанов. Но здесь она русскоязычная пария. А теперь представьте, что Кабанову присуждают нобелевскую премию. И Украина будет кричать: наш, наш! Так печатайте вашего уже сейчас. Но кто бы услышал.

Я привел вам слова Глузмана. А вот еще одно мнение, которое я также полностью разделяю: мнение человека абсолютно проукраинского, точнее пронормального, замечательного украинского поэта, пишущего на русском, Ирины Евсы. Это к вашему вопросу о 35 российских ракетах: «Война меняет не только язык, но и состав крови. Именно это происходит сейчас. То есть понятно, что когда ракеты летят на твой дом, и когда погибают близкие, и ты видишь изуродованный город, то, конечно, само по себе звучание русского языка начинает раздражать. Не всех, для кого-то это абсолютно органичный язык, поскольку на нем говорили мамы, дедушки, ты много лет, и у тебя озлобление идет в сторону действительно виновных фигур. Потому что я, например, исходю из позиции, что ни язык, ни литература виноватыми быть не могут. Могут быть виноваты те, кто язык и литературу используют для того, чтобы убивать. Все, на этом точка». Мне кажется, лучше не скажешь.

Литературные рассказы Вячеслава Верховского

ПРАЗДНИК КАЗУИСТИКА

У нас была учительница украинской замечательная Елена Ивановна. Иногда, когда она нам что-то диктовала, а мы писали, кто-то нет-нет, да и спрашивал:

– А как это писать?

Елена Ивановна:

– Я тысячу раз повторяла: как слышится, так и пишется. Повторяю тысячу первую: как слышится.

А одна девочка в нашем классе Лариса Кустырева слышала плохо.

И писала не как слышится, а как следует.

А как нужно, так не нужно.

Вот и все.

АНГЕЛ ВИНОГРАДСКИЙ

Кто не знает Донецк, а теперь уж лучше не знать, я учился в школе №10, по Прожекторной. И эта школа была школой еще той. Да, историю преподавала нам завхоз. Математику – бухгалтер. Учитель труда – разумеется, по совместительству – читал нам биологию. А учительница русского учила: "Мышь задохлась" (почему же я с русским не в ладах). И только физик – физиком родился. А еще в придачу он был ангелом.

Виноградский. Имена не помню.

А что помню: на экзамене я вытащил билет – не знаю ничего, ну абсолютно! Сел, для вида посидел. Вот:

– Вы готовы? – я рассеянно кивнул. – Тогда ко мне.

Подсел к нему, вон:

- Отвечайте! – благосклонно.

– Третий закон Ньютона.

– Да, пожалуйста!

– Вам отвечать искренне или по написанному?

- Все, что на душе...

Душа молчала.

Виноградский:

- С вами все понятно, - и, понизив голос: - Значит, да. С учетом того, что вы ничего не знаете, правильным будет любой ответ.

Но я молчал по-прежнему.

Он подстегнул:

- Вы чуете, милый!

И тогда я тихо Виноградскому:

– Может, лучше я спою?

Виноградский вздрогнул:

– Может, лучше. Только чтоб не громко. Что поем?

Я:

— «Распрягайте, ребята, коней...»

Виноградский:

– Можно начинать.

А напомню, что экзамен был по физике. Я:

— «Распрягайте, ребята, лошадей и ложитесь...

Вдруг я слышу, тенорочком:

— ...спо-о-чивать...» — это он подпрягся, Виноградский! И сам себя прервал: — Ну что ж, вам тройка.

Я не удержался:

– Только тройка?!

– А вы хотели больше? – я кивнул. — Тогда вам нужно будет перепеть.

– Что, «Распрягайте»?

— Что-нибудь из физики.

Я на тройку согласился, не раздумывая.

«ПУТАНИЦА» И ПУТАНИЦА

1.

Зима 25 лет. Центр Киева, парк Шевченко.

Крик:

– Смотрите!

Все обернулись, а человек, уставясь в небо:

– Ничего себя!

Поднял голову и я. И что увидел.

Небо обычно плывет, но хмара удивительно похожа на лягушку, не плыла, а – тут одно к другому – не плыла, а как бы завершая образ лягушки, в своем полёте прыгала, передвигаясь рывками.

Запрокинув головы, люди за этой тучей наблюдали зачарованно.

Небо менялось каждую секунду, а лягушка, тем не менее, была. И кто-то процитировал Чуковского: "Рыбы по полю гуляют, лягушки по небу летают".

И действительно: одна из них летела, что продолжалось несколько секунд.

О том, что автор этой «Путаницы» Корней Чуковский находится совсем рядом, буквально в шаговой доступности – на Терещенковской, 9 я не знал и точно не узнал бы никогда, если бы в мою жизнь не вмешалась Оболонь, где я с очередным переездом оказался.

2.

Есть плохая квартира. Квартира, где поселился я – не хорошая, а просто замечательная. Здесь жили достойные люди. Они жили, а потом… Их горький опыт им и подсказал: они пережили вторую мировую, третью мировую с эпицентром — они уже не потянут. И с разбитым сердцем они покинули свой дом (вот как я в Донецке свой), и уехали к родным и далеко.

Я в их квартире оказался просто чудом. Но чудеса на этом не кончались.

Их библиотека оказалась сногсшибательной. И вот оно, новое чудо: на многочисленных полках книга за книгой и, мало что ни одной случайной, проходной — там без зазора, стояли те, которые я мечтал прочитать. Протяни руку – они твои.

Среди сотен, если не тысяч книг – «Дневник» Корнея Чуковского. "Дневник" уже издавался и, кажется, не раз. Но без цензурного вмешательства – в первый раз. О чем на обложке так и сказано: «Без купюр».

И я, что называется, дорвался.

3.

Я не знаю, есть ли в мире книга, которая писалась бы так долго, почти семьдесят лет, с 1901-го по 1969-й. Аж до последнего ужасного дня, когда он писать уже не мог: «Ужасная ночь».

В «Дневнике» — о Чуковском все: его мучения, метания, погибели, триумфы. Вон заместитель и страдалец, трудоголик и самоед.

Здесь он – безоглядно откровенен.

И вот в одном из томов (а «Дневник», изданный в 2011-м, в трех томах) появляется Грабарь. Игорь Эммануилович Грабарь – живописец и график, теоретик искусства и реставратор.

4.

«Дневник» Чуковского – писался себе. Грабарь его не прочитает никогда, поэтому можно не сглаживать, а писать так, как есть, вернее — как он чувствует:

«1934 г.

23/IX

Третий день читал Грабарь «Искусство и [нрзб.] и провалился: мямлил, делая паузу после каждого слова, обнаружил полную неспособность к каким бы то ни было обобщениям…

[11/XII.] Были мы вчера (10/XII) у Игоря Грабаря в мастерской. Хороши только зимние этюды к портрету Прокофьева. Остальное просто».

Чуковский не то чтобы избалован художниками, но его рисовал сам Репин, и неоднократно. Внешность Корнея Чуковского – выразительная и колоритная, и рисовать его любили. Вот только несколько имён: Юрий Анненков, два замечательных портрета Исаака Бродского, Сергей Чехонин…

Напросился рисовать его и Грабарь.

Чтобы художник и портретируемый сработались – должно быть, как минимум, взаимное уважение. Взаимное – отсутствовало: Чуковский Грабаря – презирал. И вот портрета что есть силы отпирался.

В молодости Корней Иванович писал своей жене: «На меня искусство так действует, что я у художника руки готов целовать».

Целовать руки у Грабаря Чуковскому не хотелось категорически:

"24/XII Игорь Грабарь уговаривает позировать ему, но у меня нет времени".

Грабарь настойчив.

И Чуковского уламывает.

Читаем в «Дневнике»:

«1935

15/III. Меня пишет Игорь Грабарь. С трудом сижу ему каждый день по 3, по 4 часа. Портрет выходит поверхностный и неумный, да и сам Грабарь трудолюбивая посредственность с огромным талантом… (вот же, все-таки с талантом, но, увы — В.В.) огромным талантом к карьеризму, очень разочаровал меня.

… все больше рассказывает, сколько ему стоил обед, сколько ему стоил ужин…».

5.

Грабарь невыносим.

Грабарь Чуковского раздражает.

Грабарь его выводит из себя.

Когда же во время сеанса Чуковский получает сообщение, от которого в отчаянии… Ты же, Грабарь, художник, значит, тонкая натура, ты же видишь: Чуковскому сейчас не до тебя, но, увы: он даже не просит, а требует, чтобы Чуковский как ни в чем не бывало ему позировал, более того, чтобы при этом он еще и улыбался

"Сидим мы сегодня, возбуждаем, ему все не даётся мой рот, и вдруг меня зовут к телефону... пришло распоряжение задержать мою книгу..." в «Дневнике» выделены курсивом).

6.

Сейчас, когда русские бомбы падают нам на голову, говорит о русских писателях, кажется, не лучшее время. А Чуковский, писавший исключительно на русском, был писатель именно такой.

Но давайте вспомним "Памяти детства", книгу Лидии Чуковской, его дочери: "Проведя отрочество и юность в Одессе, Корней Иванович... чудесно говорил на языке Екатерины Осиповны (мамы - В.В.) - на украинском, помнил наизусть чуть ли не всего Шевченко".

Эта фраза еще та: "Не все так однозначно".

Но ведь действительно, не всё так однозначно.

7.

Вернусь к портрету.

Чуковский – портрет забраковал.

Но прав ли он? Нет.

Ираклий Андроников. Кого бы он ни показывал, это вызывало восторг, восторг всех, кроме одного человека, того, кого он в тот момент изображал.

Люди любят правду о других.

То же самое, на мой взгляд, и с Чуковским: Прокофьев хорош, а вот я...

Кроме того, неприятие Грабаря как человека Чуковский перенес и на его работу.

В жизни Чуковского такое случалось не раз. Не любил – вдруг сразу полюбил. И напротив. Того же Репина, соседа по Куоккале и близкого друга, он боготворил, потом — с той же страстью его ниспровергал. Чуковского заметила и Наталья Ильина, чью книгу, мемуарно-беллетристическую "Дороги и судьбы", я нашел здесь же, на одной из полок чудесной квартиры, где сейчас обретаюсь: "Увлёкшись человеком, Корней Иванович внезапно, без ощутимой причины, к нему. Эмоциональные люди ведут себя так в молодости, очаровываясь и разочаровываясь. Чуковский остался таковым навсегда».

А что о вышеназванном портрете говорят специалисты?

Говорят: работа с фактурой и цветом – удачная; Грабарь модели не льстит и ее не демонизирует. Его работа – психологически честная: Чуковский на портрете не позирует – живёт.

8.

В библиотеке, среди книг которой я живу, и трехтомное собрание писем Игоря Грабаря. Впервые был показан на весенней выставке работ… На юбилейной выставке Грабаря экспонировался как собственность Третьяковской галереи, ныне — в Киевском музее русского искусства.

Так, через государственное распределение художественных фондов СССР портрет Чуковского отправился на постоянное место жительства в Киев на улицу Репина (сейчас Терещенковская), дом 9.

9.

Киевский музей русского искусства – название прошлое. Сейчас – Национальный музей «Киевская картинная галерея».

О нахождении там работы Грабаря я и не подозревал, тем более что многие выставки в музее, которые я посещал, и где она отсутствовала, давали для этого все основания.

Более того, «Письма» Грабаря изданы полвека назад, и с портретом могло всякое случиться. А потому мой вопрос заведующему отделом научно-исследовательской работы Галине Алавердовой был закономерен.

К кому обращаться, я знал. В собрании музея 14 000 единиц хранения. Запомнить их все невозможно. Как раз все Галина Алавердова и помнила. И о вышеназванном портрете:

- Точно есть, но есть ли он сейчас?

Теперь война. Как и во вторую мировую картину музея — в вынужденной эмиграции. Может, там же оказался и Чуковский?

Через день звонок:

– Портрет на месте, но – вам для чего? – я рассказал и попросил о фотографии. – Тогда вам нужно направить письмо.

10.

В тот же день письмо я направляю:

«В. о. Генерального директора

Национального музея «Киевская картинная галерея»

Оксаны Подсуси

Верховского Вячеслава…

Обращение

Уважаемая Оксана Григорьевна!

Прошу Вас предоставить мне цифровое фото с картины Игоря Грабаря «Портрет писателя Корнея Ивановича Чуковского» Инв. № Ж - 330, хранящаяся в фондах Вашего музея, и разрешить ее публикацию на фейсбуке в рамках материала, посвященного комментариям дневника писателя

С уважением,

Вячеслав Верховский 08. 05. 2026

Мое письмо было рассмотрено достаточно быстро, и уже вскоре Галина Алавердова мне сообщила: Вашу эл. свиту передала в фонды. Фото вам пришлют, как только его получат от фотографа».

А еще через несколько дней — письмо из фондов:

«Привет, господин Вячеслав!

Отправляю необходимое фото.

Благодарим Вас за интерес к произведениям из коллекции нашего музея.

С уважением,

Евгения Артеменко».

11.

Я начал с "Путаницы". «Путаницей» и завершу.

Для чего вернусь к «Письмам» Грабаря. То, что думает о вышеназванном портрете Чуковского, вы уже знаете. А что о своей работе думает сам Грабарь? И вот его письмо: «…я съездил в Ленинград (до 1938 года Чуковский жил там — В. В.), где написал портрет К. И. Чуковского, читающего вслух отрывок из «Чуда-дерева». Он, кажется, получился довольно острым как по композиции, развёрнутой горизонтально, так и в цветовом отношении – зеленом фоне, красной обложке книги, серебристым волосам и серому пиджаку».

12.

Доверяй, но проверяй. «Чудо-ли-дерево» читал ему Чуковский? Нет, Грабарь ошибается. В руках Чуковского — его любимая «Путаница», где рыбы по полю гуляют, лягушки по небу летают, мыши кошку изловили, в мышеловку посадили. А лисички взяли спички…» — и т.д.

И последнее: о путанице уже без кавычек.

"Меня пишет Игорь Грабарь", - внес в свой "Дневник" Чуковский, и - напомню эту дату: 15 марта 1935 года.

А в приведённом мной письме Грабаря – вот она, очная ставка двух источников, «Дневника» и письма – он указывает, что портрет Чуковского он написал да, в 1935, но в январе. И даже приводит число: двадцатое.

Но чья это путаница в датах – Чуковского или Грабаря – мы об этом не узнаем никогда.

Немного о книгах. Я помню, в какой строке, на какой полке у меня в шкафу в бахмутской квартире стояла ваша книга «Я и Софи Лорен» с автографом. Кстати, когда-то обожала ставить ваши цитаты для своих статей. А как вы чувствуете, где и кто сейчас ваша аудитория? Виртуальная, реальная, развеянная по всему миру.

- Да, спасибо, что вспомнили об этой книге. Моя первая и, может быть, последняя. Сейчас я пишу по-другому, и если бы из первой книги я бы что-нибудь выбрал, чтобы внести, предположим, в новую, это было бы не двадцать пять-тридцать. А в этой книге страниц под пятьсот. Моя аудитория? В фейсбуке то, что я пишу, читает от пяти до пятидесяти человек. Мне хватает.

Литературные рассказы Вячеслава Верховского

КАК СТАТЬ ЗВЕЗДОЙ

Школа, в которой я учился, стояла на бывшем кладбище, что вольно или невольно, но накладывало отпечаток на живых: учителя все были взвинченными, с каким-то душевным надломом, дети - оторвы (ну, на кладбище, так, значит, можно все), и воспитанию они не поддавались. Так отпечаток делался клеймом.

Да, это место было аномальным.

И что еще, возможно, интересно: сдать ребенка в эту школу было запросто, пришел и сдал, без всяких проволочек, а вот перевести его в другую… Учителя (очевидно, влияние кладбища), они держались за ребенка мёртвой хваткой.

А еще у нас была одна Кобыла. Кобыла была не человек, а завуч по воспитательной работе Ольга Митрофановна Глунько, а Кобыла — это ее кличка. Она прилипла к ней из-за зубов: ее зубы были лошадиные.

Да, она была не человек. Чтобы так отравлять нашу жизнь! Она была вздорной, крикливой. Жестокой. И притом – зимой и летом одним цветом: всегда ходила в ярко-красном платье, из кримплена, на плечо большая роза, ну, Донецк. А еще у нее было хобби, вернее, не хобби, а одна, но пламенная страсть.

По-видимому, местоположение обязывало, и наша школа вызывающе курила. Это было в мальчиковом туалете. Где судорожно затягиваясь, толпились пацаны, и воспитательная работа той Кобылы сводилась к одному: их заловит. Хотя бы одного, и тогда он ответит за всех.

Но какая наивная хитрость! Завуч Кобыла шла по коридору, очень медленно, потом быстро меняя траекторию, как взмыленный конь (ну Кобыла же), она врывалась в мальчиковый туалет. Ага, конечно! Пацаны же у нас не дураки, они на стремени выставляли малолетку. И только-только эта тетка замаячит:

- Атас, Кобыла!

И все, кто находился в туалете, бросались к окну и – этаж второй – по водосточной быстро вниз и исчезали.

Кстати, подобное с документальной точностью описал в своем «Герое» еще Лермонтов: «Когда дым рассеялся, Грушницкого, – там, где-то, – уже не было».

А я бы умер ползать по трубе. Но, к счастью, это мне было не нужно.

И вот однажды меня угораздило. Нет, не покурит. А мне прикормило: сходит туда по маленькой нужде.

А там, извините за подробность, три писсуара: мало было меньше. Самый маленький, он был для первоклашек.

И вот я, рост ниже среднего, на месте. Вдруг, неожиданно в этом мареве:

Я рассказывал им с удовольствием, в деталях.

Но это же скучно. И, по ходу, стал я привирать. Вот успехов головокружась, я вспоминал все новые детали и:

– Кобылу – это я специально, – на меня смотрели с восхищением. – Так над нами издеваться! Получи!

Что интересно: в это я поверил даже сам. Как с опостылевшей Кобылой я сражался.

Так я в нашей школе стал звездой.

Но недолго музыка играла. Докатилось до нашего Пивня. Просто живой уголок: она Кобыла, директор школы — с фамилией Пивень, что в переводе: петух. И директор этот Пивень меня потребовал к себе, причем немедленно.

Бреду я к Пивню, как приговорённый. Очень медленно, чтоб только оттянуть. Но, как понятно, перед гибелью не надышишься. Все, я у него, и он:

– Докладывай.

— Иван Терентьич, извините, вы о чем?

— О доблестях, о подвигах, о славе.

Я снова не понял:

– Вы о чем?

– Что ты притворяешься, ребёнок?! Это ты Кобылу обоссал?

Мне сразу показалось: я ослышался. Ладно, обоссал, но чтоб Кобыла?!…

Видно, она достала и его. А потом сказал мне:

– Ты герой! Иди, учись, надежда нашей школы!

И Иван Терентьич Пивень закурил.

Да, он был прав, по поводу надежды, что открылось мне немного позже: они не знали, как от этой сдыхаться. А тут и я, ходил справят нужду. Казалось, ерунда. Не ерунда! В той Кобыле что-то надломилось. Она на мне сломалась. И уволилась.

И сейчас у нас курили даже девочки.

Я уже говорил, повторюсь: сдать ребенка в нашу школу было запросто, а вот перевести его в другую… Учителя за нас держались мертвой хваткой.

Однажды Пивень пригласил моих родителей:

- Ваш сын, - сказал, - настолько молодец, что лучше бы вы от нас его забрали.

– Почему?

На что Пивень им печально улыбнулся:

— Наша школа… Чтоб не опоздать.

И меня перевели в другую школу.

Но было поздно: я уже сформировался.

Немного о юморе. Ваши тексты не заставляют смеяться, а немного улыбаться, часто – с грустными глазами. Мы переживаем сейчас то, что иногда кажется, пережить вообще невозможно. При этом утром способны шутить над самими собой, над страхами, реагируем кучей мемов на любую ситуацию. Это сила? Или просто защитная реакция? Чувствуете ли вы свой стиль общения с читателем сейчас как вспомогательный в «переваривании» всех этих ужасов и тревог?

- хороший вопрос. Так что я не писатель, я вам уже сказал, не пишу я и юмор. А что ж? Я стараюсь об этом не задумываться. Пишу по наитию. Пришла в голову мысль – записал. Иногда на меня падает какой-нибудь сюжет из моей собственной жизни. Грех не воспользоваться. Защитная реакция – не думаю. Все сложнее и запутаннее.

Литературные рассказы Вячеслава Верховского

АНТИПОВ И БРОНФОН

Говорят: национальность – на всю жизнь. А вот нет. В русской армии я проходил под грифом: украинец.

Хотя внешность говорила об обратном. Мой военный билет даже смотрели на просвет. Но я и на просвет был украинцем: украинцем вместо еврея меня вписали для облегчения моего участия.

– А как похож! - вздыхали. - Как похож!

И если били, то били за другое.

Но однажды я чуть не прокололся.

А было так.

Я служил в учебке под Ростовом.

Впечатлен никаких. Муштра на износ. Политзанятия, где от тоски мы изнывали.

Человек жил впечатлениями. Здесь – как закупорка вен.

Из музыки только строевая. Можно сдохнуть. И вдруг как свежее воздух: очень красивая музыка, очень! Правда, траурная.

Траурный марш приближался.

Никакие к впечатлениям, все наши из казармы понавысыпали и пришлись к ограждению.

И точно: по дороге, к нашей части примыкающей, – похоронная процессия. Боже, любое развлечение!

Процессия – на сотню метров. Но удивляло даже не это. Гроб, в котором лежал какой-то старик, несли одни женщины. Многие даже не плакали — рыдали.

Гроб был тяжелым, потому женщины через каждые несколько шагов менялись: свои хрупкие плечи под него подставляли все новые и новые.

Кто-то из наших – мол, снимается кино.

Кто-то возразил:

– Так никто же не снимает. И покойник в гробнице настоящий. Так же притворятся невозможно.

Да, это было все по-настоящему. Таких масштабных похорон я не видел даже в телевизоре.

А наши неловко шутили:

— Вот это был любовник да любовник!

А я подумал: как заколебала эта служба, что даже похороны вносят оживление.

Рядом со мной, к решётке, ограждающей нашу часть, прилип и рядовой из Сибири Антипов.

Интеллектом он был обделён, а вот дальнозоркостью – нет. И в одном из множества венков Антипов цепким взглядом разглядел: «Незабываемому Исааку (отчество забыл) Бронфону с благодарностью…».

Лицо сибиряка Антипова озарила счастливая догадка:

- Вот еврей?

Кто-то:

– Ну если он Исаак…

На что солдат Антипов изумлённо:

— Впервые вижу живого еврея, да и тот уж мертв!

Я, было, вздёрнулся, мол, как это в первый раз? Ну, а я?!

Но вовремя, но вовремя осекся.

А иначе мне бы они устроили.

Кем был стар, узнал я почти сразу: он был гинекологом и вот возможной смерти этих женщин спас именно он.

В знак благодарности спасителю нести Бронфона своим мужьям они доверить уже не могли.

Тогда же, у ограды, я заметил, как Антипов скрылся и помрачнел. Ему было жалко старика? Не старика! Его терзала неизбывная печаль:

– Вот бы телки так меня любили!

Немного о будущем. Как вы думаете, в чем в общем смысле мы станем другими после этой войны. Конечно, те, кто выживет и доживет. Будет ли мы похожи на наших бабушек-дедушек, живших в послевоенное время?

- Каждый день для нас может оказаться последним, но если мы доживем до победы, будем ли мы другими? Человек не меняется, и на одни и те же события, когда бы и где он ни жил, его реакция будет похожей. И в то же время ничего не повторяется. И жить в неповторимом мире несмотря ни на что мне очень нравится. Спасибо за отличные вопросы.

Литературные рассказы Вячеслава Верховского

НОЧНАЯ АТАКА

Недавно я услышал разговор:

— Что нас ждет завтра, даже не знаю.

– Завтра? Вот счастливчик. Я не знаю чем закончится сегодня. Со мной, без меня? Почему? Никто ни от чего не застрахован. Недавно была тревога. Люди бежали в прибежище – в них попало. А сидели бы дома – наверняка остались бы в живых…

А сейчас сама история.

Я в гостях на левом берегу.

Скоро ночь, и мне пора домой.

— Посиди еще немного.

Все, сижу.

Выхожу, чтоб успеть на метро. Успеваю. И вдруг тревога.

А в тревогу метро, идущее по поверхности, останавливается.

Ловлю машину. Но никто не желает тормозить. Только десятая по счёту…

Все мы едем.

И вдруг я вспоминаю: денег нет.

И так и говорю, что денег нет, но если что, могу ему и спеть.

И что водитель отвечает?

– Тогда пой.

Вот волнения? Не знаю вот чего, из песен я не вспомнил ни одной. Мы едем, я молчу.

И здесь водитель:

– Я не понял, где же твоя песня?

Отвечаю честно:

– Я забыл.

Он тормозит и говорит мне:

– Да, выходим.

А проехали, там, километра, может, три.

Тревога продолжается. Возвращаюсь я туда, откуда вышел.

И, разумеется, там уже ночую.

Тревога оказалась неслучайной. Утром просыпаюсь, и хозяин:

– Вот что ночью случилось, смотри. Столько разрушен, столько жертв!

Показывает фото в интернете.

Я увидел и — оцепенел: на одном из фото был мой дом. Именно что был. Мой подъезд с шестого по девятый этажи (а я жил как раз на девятом) был разрушен прямым попаданием.

Что пропали вещи — это хорошо. А вот то, что я не зрел, остался жив…

– Слава, что с тобой? Алло, Верховский?!

Им меня растормошить не удалось.

Еду домой. Вернее, к дому, которого нет. Готовлюсь к тому, что увижу.

И увидел: дом мой – невредимый, а на фото – второй, но похожий, причем удивительно.

Эту песню я забыть уже не в силах.

ЛЮДИ И ПТИЦЫ

Знакомый орнитолог рассказал: из-за взрывов наши птицы глохнут, и хотя петь продолжают как прежде, но сами себя они уже не слышат.

Я пока что слышаю сам себя, а потому пишу я об услышанном.

Снова гудит, и душераздирающе. Если бы знать, куда в этот раз попадет. Мечусь как на лесной тропинке муравей под ногой, равнодушно над ним занесённой.

Надо мной пролетают ракеты. Прямо над головой. Что стоит хотя бы одной свалиться мне на голову – все, мне бы ее хватило с головой.

Выход найден. Нужно срочно лечь. И я ложусь.

И, сложив ручки на грудь:

– Господи, прости меня грешного!

Грешного меня Господь прощает.

А вот надолго ли?

Вон грешников не любит.

Утром мне пересказали разговор:

– Ты живой?

– А что должно случиться, чтобы я был неживой? Землетрясение, цунами? Конец света?

– Ты как не от мира сего.

– Не хочу быть от мира сего! Он этого пока не заслужил.

А за окном поют глухие птицы.

Этот материал стал возможным при поддержке программы «Голоса Украины»/SAFE, координируемой Европейским центром свободы печати и медиа совместно с Лабораторией журналистики общественного интереса. "Голоса Украины"/SAFE реализуется в рамках инициативы Анны Арендт при поддержке Федерального министерства иностранных дел Германии. Программа не влияет на редакционную политику, а этот материал содержит исключительно взгляды и информацию, полученную редакцией.

Елизавета Гончарова