Донецьк, якого вже немає, і люди, які залишилися: чесна розмова з В’ячеславом Верховським

Це — максимально неправильне інтерв’ю. Яке, з багатьох причин, могло б не з’явитися взагалі. Бо інтерв’юер вже й не згадає, коли востаннє шукав літеру «Ы» на клавіатурі, а респондент тільки припускає, що колись почне писати українською. Тому воно двомовне.

Домовляючись про спілкування, один з нас хотів говорити голосом, інший наголошував, що пише краще, ніж розповідає. Тому воно таке лаконічне.

Майже кожна відповідь — якісний привід не тільки подискутувати, а й, в реаліях сьогодення, красиво посваритися. Особливо, якщо намагатися обов’язково, за будь яку ціну, переконати один одного у своїй правоті. Але чи є в цьому сенс, якщо головне, що розмова все ж відбувається? Тому питань та відповідей - «трохи». А текстів, через які все це прочитується глибше — більше. 

Але це інтерв’ю є. І воно максимально чесне. Бо В’ячеслав Верховський — це не просто щира талановита людина, інтелігент з м’яким почуттям гумору, а й впізнаваний наш «донецький». З усім набором того, що викликає у когось роздратування, а у когось повагу. У одних — фактом, що донецький, у інших — що наш, проукраїнський, або, як написав пан Слава, — пронормальний.

Тому, трохи почитаємо...   

Трохи про болюче. Славо, спочатку ви були змушені виїхати з Донецька, а потім — з Бердянська. Зараз ви у Києві. Коли ви знайомитеся з кимось, хто вас не знав раніше, як ви представляєтеся географічно? Що у вас (або всередині вас) залишилося від цих міст, які зараз в окупації? Нариси про Бердянськ читаю у вас на Фейсбуці. А чи хочеться вам ще писати про Донецьк?

- Да, из Донецка мы уехали, это был август 2014-го. Уехали в Бердянск, надеясь, что вскоре удастся вернуться. Увы. Очевидно, интуитивно почувствовав, что «Русский мир» доберётся и до Бердянска, в 2019-м переехали в Киев, где по сегодняшний день я и живу. Что у меня осталось от Донецка? Почти ничего. Донецк — это люди, из людей, мне близких, там не осталось никого. А, нет, один на весь Донецк и один на всю Макеевку. Единомышленники. Люди украинской ориентации. Свои. Наверняка их знаете и вы. Но чтоб их жизнь не подвергать опасности, называть их не буду. Скучаю? Нет. Город стал чужим. Так что уже…

Как я представляюсь? Да никак. Если я интересен, я интересен и сам по себе, а если нет, тут и Донецк уже вряд ли мне поможет. Хочется ли мне писать о Донецке? Всё, что мог, я уже написал. Возможно, что-то вспомнится из личного, но планировать ничего нельзя: вспоминается совершенно внезапно.

Літературні розповіді В’ячеслава Верховського

ДОНЕЦКАЯ РЕАЛИЯ

2015-й. В Донецке «ДНР». Гнусно? Не то слово. Но как бы то ни было, жизнь продолжается. Недавно мне оттуда позвонили: «Мы в автобусе и проезжаем мимо цирка. Глядя в окошко, наш пацан увидел их афишу — и на весь автобус: «О, Московский цирк к нам приезжает!». Мгновенная реплика одной флегматичной старушки: «А он отсюда и не уезжал!». Автобус засмеялся. Все всё поняли».

БЕРДЯНСКОЕ СЧАСТЬЕ

Жара такая — можно сдохнуть. Замечательно! Что вначале сдохнут комары.

БЕРДЯНСКАЯ СУББОТА

Евреи водятся везде, и Бердянск не исключение из правил. 

На Дюмина я встретил одного, он был неверующим. А тут мне говорит:

— Спешу к евреям, — уточняя: — на Шаббат. Удивляюсь сам себе, — он продолжает. — Я к ним на Шаббаты зачастил.

— А это как, — не понял, — зачастил? Если Шаббат в неделю только раз?

— О, вы ещё не знаете евреев!

Кто бы мог подумать? Значит, чаще.

БЕРДЯНСКАЯ ТЕОЛОГИЯ

Если ангелом-хранителем Бердянска по праву считается бычок (семейство лучепёрых рыб из отряда бычкообразных), который в годы войны спасал бердянцев от голода, то комар-звонец в Бердянске — его бог. Бог действует адресно: он всесилен лишь на территории Бердянска, и только там, где стелются лиманы. Иконы со звонца ещё не пишут, но памятник ему уже открыли. И новобрачные кладут туда цветы. На белой мраморной табличке у подножия: «Комару-звонцу возрождающему лечебную грязь». Я фломастером поставил запятую. Меня в полиции держали три часа.

ТЕАТР В БЕРДЯНСКЕ…

…точнее, Зимний театр, красивейший, в 1943-м немцы при отступлении сожгли, и с тех пор в Бердянске театра нет. Тем, кто отсюда никуда не выезжал, разъясняют, в общем-то, доступно: «Вы не были в театре? Не страшно. Но в кино ж вы были? Вот и всё! Кино — тот же театр, но чтоб каждый раз одно и то же не играть…»

Трохи про незручне. Так що нам робити з російською літературою, пам’ятниками і пам’яттю про неї в українських містах, на які за 53 хвилини прилітає 35 російських балістичних ракет? Мені з цим питанням складно, тому чекаю на ваші думки з нетерпінням.

- Что делать? Для начала нужно вовремя остановиться. У одного знаменитого киевлянина была пьеса с таким названием: «Остановиться, оглянуться». Ну не взрывать же нам Крещатик только потому что это имперский стиль, и не счищать бесценные фрески Васнецова во Владимирском соборе только потому что Васнецов — художник русский. 

Я раньше думал: вот назначили украинскими художниками Куинджи, Репина и Врубеля, а, ещё и Айвазовского, хотя ну какие они украинские? Что за ерунда! Теперь понимаю, для чего это сделано: это дальновидно. Чтоб обезопасить. Или, точнее, спасти. Закончится война, из вынужденной эмиграции в музеи возвратятся их картины. И наверняка появятся те, кто будет серной кислотой выжигать оставшееся русское. Но этих — не тронут. Украинцы. 

Литература.

Недавно в Киеве умер замечательный человек, диссидент, правозащитник Семён Глузман, его слова я разделяю полностью: «Русский — это мой язык. Не Путина, а мой. Вон, Гитлер говорил по-немецки, но кроме него были Гете, Гейне и Томас Манн. Для придурков, которые не читали книг, это аргумент непонятный, а для меня достаточный». Что касается лично меня, я пишу на русском. Хорошо ли, плохо ли — неважно. Возможно, со временем перейду на украинский.

Но мне легче, я не писатель, я любитель. А как быть настоящим писателям, которые всю жизнь писали на русском? Издаваться нельзя. А даже если они и будут изданы, реализовать их книги никто не возьмётся. Разве это не запрет на профессию? Дальше. Мы хотим вернуть Крым и Донбасс, в которых разговаривают в основном на русском. Как быть в этой ситуации? Создавать ещё одну напряжённость? На мой взгляд, это недальновидно. В Украине есть, как минимум, несколько выдающихся поэтов, пишущих на русском. Я бы даже сказал поэтов непревзойдённых. Например, Александр Кабанов. Но здесь он русскоязычная пария. А теперь представьте, Кабанову присуждают нобелевскую премию. И Украина будет кричать: наш, наш! Так печатайте вашего уже сейчас. Но кто б услышал.

Я привёл вам слова Глузмана. А вот ещё одно одно мнение, которое я также полностью разделяю: мнение человека абсолютно проукраинского, точнее пронормального, замечательного украинского поэта, пишущего на русском, Ирины Евсы. Это к вашему вопросу про 35 русских ракет: «Война меняет не только язык, но и состав крови. Именно это происходит сейчас. То есть понятно, что когда ракеты летят на твой дом, и когда погибают близкие, и ты видишь изуродованный город, то, естественно, само по себе звучание русского языка начинает раздражать. Не всех, для кого-то это абсолютно органичный язык, поскольку на нем говорили мамы, дедушки, сам ты много лет, и у тебя озлобление идет в сторону действительно виновных фигур. Потому что я, например, исхожу из позиции, что ни язык, ни литература виноватыми быть не могут. Могут быть виноваты те, кто язык и литературу используют для того, чтобы убивать. Всё, на этом точка». Мне кажется, лучше не скажешь.

Літературні розповіді В’ячеслава Верховського

СВЯТА КАЗУЇСТИКА 

У нас була вчителька з української чудова Олена Іванівна. Iнодi, під час, коли вона нам щось диктувала, а ми писали, хтось ні-ні, та й питав: 

– А як це писати? 

Олена Іванівна: 

– Я тисячу разів повторювала: як чується, так і пишеться. Повторюю тисячу перший: як чується. 

А одна дівчинка в нашому класі, Лариса Кустирьова, чула погано. 

І писала не як чується, а як треба. 

А як треба, так не треба.

От і все.

АНГЕЛ ВИНОГРАДСКИЙ

Кто не знает Донецк, а теперь уже лучше не знать, я учился в школе № 10, по Прожекторной. И эта школа была школой ещё той. Так, историю преподавала нам завхоз. Математику — бухгалтер. Учитель труда — очевидно, по совместительству — читал нам биологию. А учительница русского учила: «Мышь задохлась» (почему ж я с русским не в ладах). И только физик — физиком родился. А ещё в придачу он был ангелом. 

Виноградский. Имени не помню. 

А что помню: на экзамене я вытащил билет — не знаю ничего, ну абсолютно! Сел, для вида посидел. Он:

— Вы готовы? — я рассеянно кивнул. — Тогда ко мне. 

Подсел к нему, он:

— Отвечайте! — благосклонно. 

— Третий закон Ньютона. 

— Да, пожалуйста!

— Вам отвечать искренне или по написанному?

— Всё, что на душе...

Душа молчала. 

Виноградский:

— С вами всё понятно, — и, понизив голос: — Значит, так. С учётом того, что вы не знаете ничего, правильным будет любой ответ. 

Но я молчал по-прежнему. 

Он подстегнул: 

— Вы слышите, любой!

И тогда я тихо Виноградскому:

— Может, лучше я спою?

Виноградский вздрогнул: 

— Может, лучше. Только чтоб не громко. Что поём?

Я: 

— «Розпрягайте, хлопцi, коней...»

Виноградский:

— Можно начинать. 

А напомню, что экзамен был по физике. Я: 

— «Розпрягайте, хлопцi, коней та й лягайте...

Вдруг я слышу, тенорочком: 

— ...спо-о-чивать...» — это он подпрягся, Виноградский! И, сам себя прервав: — Ну что ж, вам тройка.

Я не удержался: 

— Только тройка?! 

— А вы хотели больше? — я кивнул. — Тогда вам нужно будет перепеть. 

— Что, «Розпрягайте»?

— Что-нибудь из физики.

Я на тройку согласился, не раздумывая.

«ПУТАНИЦА» И ПУТАНИЦА 

1.

Зима 25 года. Центр Киева, парк Шевченко.

Крик:

— Смотрите! 

Все обернулись, а человек, уставясь в небо:

— Ничего себе!

Поднял голову и я. И что увидел. 

Небо обычно плывёт, но туча удивительно похожая на жабу, не плыла, а — тут одно к другому — не плыла, а как бы завершая образ жабы, в своём полёте прыгала, передвигаясь рывками. 

Запрокинув головы, люди за этой тучей наблюдали зачарованно.

Небо менялось каждую секунду, а жаба, тем не менее, была. И кто-то процитировал Чуковского: «Рыбы по полю гуляют, жабы по небу летают».

И действительно: одна из них летела, что продолжалось несколько секунд.

О том, что автор этой «Путаницы» Корней Чуковский находится совсем рядом, буквально в шаговой доступности — на Терещенковской, 9 я не знал и точно не узнал бы никогда, если бы в мою жизнь не вмешалась Оболонь, где я с очередным переездом оказался. 

2. 

Есть нехорошая квартира. Квартира, где поселился я — не хорошая, а просто замечательная. Здесь жили достойные люди. Они жили, а потом… Их горький опыт им и подсказал: они пережили вторую мировую, третью мировую с эпицентром в Киеве — они уже не потянут. И с разбитым сердцем они покинули свой дом (вот как я в Донецке свой), и уехали к родным и далеко. 

Я в их квартире оказался просто чудом. Но чудеса на этом не кончались. 

Их библиотека оказалась сногсшибательной. И вот оно, новое чудо: на многочисленных полках книга за книгой и, мало, что ни одной случайной, проходной — там без зазора, стояли те, которые я мечтал прочитать. Протяни руку — они твои. 

Среди сотен, если не тысяч книг — «Дневник» Корнея Чуковского. «Дневник» уже издавался и, кажется, не раз. Но без цензурного вмешательства — впервые. О чём на обложке так и сказано: «Без купюр». 

И я, что называется, дорвался.

3. 

Я не знаю, есть ли в мире книга, которая писалась бы так долго, почти семьдесят лет, с 1901-го по 1969-й. Вплоть до последнего страшного дня, когда он писать уже не мог: «Ужасная ночь». 

В «Дневнике» — о Чуковском всё: его муки, метания, смерти, триумфы. Он заступник и страдалец, трудоголик и самоед…

Здесь он — безоглядно откровенен.

И вот в одном из томов (а «Дневник», изданный в 2011-м, в трёх томах) появляется Грабарь. Игорь Эммануилович Грабарь — живописец и график, теоретик искусства и реставратор.

4. 

«Дневник» Чуковского — писался для себя. Грабарь его не прочтёт никогда, поэтому можно не сглаживать, а писать так, как есть, точнее — как он чувствует: 

«1934 г.

23/IX 

Третьего дня читал Грабарь «Искусство и [нрзб.] и провалился: мямлил, делая паузу после каждого слова, обнаружил полную неспособность к каким бы то ни было обобщениям…

[11/XII.] Были мы вчера (10/XII) у Игоря Грабаря в мастерской. Хороши только зимние этюды да портрет Прокофьева. Остальное ординарно».

Чуковский не то чтобы избалован художниками, но его рисовал сам Репин, и неоднократно. Внешность Корнея Чуковского — выразительная и колоритная, и рисовать его любили. Вот лишь несколько имён: Юрий Анненков, два замечательных портрета Исаака Бродского, Сергей Чехонин…

Напросился рисовать его и Грабарь.

Чтобы художник и портретируемый сработались — должно быть, как минимум, взаимное уважение. Взаимное — отсутствовало: Чуковский Грабаря — презирал. И от портрета что есть силы отпирался.

В молодости Корней Иванович писал своей жене: «На меня искусство так действует, что я у художника руки готов целовать». 

Целовать руки у Грабаря Чуковскому не хотелось категорически:

«24/XII Игорь Грабарь уговаривает позировать ему, но у меня нет времени».

Грабарь настойчив.

И Чуковского уламывает. 

Читаем в «Дневнике»:

«1935

15/III. Меня пишет Игорь Грабарь. С трудом сижу ему каждый день по 3, по 4 часа. Портрет выходит поверхностный и неумный, да и сам Грабарь трудолюбивая посредственность с огромным талантом… (вот же, всё-таки с талантом, но, увы — В.В.) огромным талантом к карьеризму, чрезвычайно разочаровал меня. 

…всё больше рассказывает, сколькое ему стоил обед, сколько ему стоил ужин…».

5. 

Грабарь невыносим. 

Грабарь Чуковского раздражает.

Грабарь его выводит из себя. 

Когда же во время сеанса Чуковский получает сообщение, от которого в отчаянии… Ты же, Грабарь, художник, значит, тонкая натура, ты же видишь: Чуковскому сейчас не до тебя, но, увы: он даже не просит, а требует, чтоб Чуковский как ни в чём не бывало ему позировал и, более того, чтоб при этом он ещё и улыбался: 

«Сидим мы сегодня, калякаем, ему всё не даётся мой рот, и вдруг меня зовут к телефону… пришло распоряжение задержать мою книжку… Получив такое известие, я, конечно, задрожал, побледнел, стал рваться в издательство, чтобы узнать, в чём дело — а Грабарь требует, чтобы я продолжал позировать и улыбался бы возможно веселее» (последние четыре слова в «Дневнике» выделены курсивом). 

6. 

Сейчас, когда русские бомбы падают нам на голову, говорить о русских писателях, кажется, не лучшее время. А Чуковский, писавший исключительно на русском, был писатель именно такой.

Но давайте вспомним «Памяти детства», книгу Лидии Чуковской, его дочери: «Проведя отрочество и юность в Одессе, Корней Иванович... чудесно говорил на языке Екатерины Осиповны (мамы — В.В.) — украинском, помнил наизусть чуть не всего Шевченко».

Эта фраза ещё та: «Не всё так однозначно». 

Но ведь действительно, не всё так однозначно.

7. 

Вернусь к портрету. 

Чуковский — портрет забраковал.

Но прав ли он? Нет.

Ираклий Андроников. Кого бы он ни «показывал», это вызывало восторг, восторг всех, кроме одного человека, того, кого он в тот момент изображал. 

Люди любят правду о других. 

То же самое, на мой взгляд, и с Чуковским: Прокофьев хорош, а вот я...

Кроме того, неприятие Грабаря как человека Чуковский перенёс и на его работу. 

В жизни Чуковского такое случалось не раз. Не любил — вдруг сразу полюбил. И наоборот. Того же Репина, соседа по Куоккале и близкого друга, он боготворил, потом — с той же страстью его ниспровергал. Это качество характера Чуковского заметила и Наталья Ильина, чью книгу, мемуарно-беллетристическую «Дороги и судьбы», я нашёл здесь же, на одной из полок чудесной квартиры, где сейчас обретаюсь: «Увлёкшись человеком, Корней Иванович внезапно, без ощутимой причины, к нему охладевал. Эмоциональные люди ведут себя так в молодости, очаровываясь и разочаровываясь. Чуковский остался таким навсегда».

А что о вышеназванном портрете говорят специалисты? 

Говорят: работа с фактурой и цветом — удачна; Грабарь модели не льстит и её не демонизирует. Его работа — психологически честна: Чуковский на портрете не позирует — живёт.

8. 

В библиотеке, среди книг которой я живу, и трёхтомное собрание писем Игоря Грабаря. Не составило труда найти и его отзыв о созданном им портрете (об этом чуть позже), но главное — в комментариях: «Впервые был показан на весенней выставке работ… На юбилейной выставке Грабаря экспонировался как собственность Третьяковской галереи, ныне — в Киевском музее русского искусства».

Так через государственное распределение художественных фондов СССР портрет Чуковского отправился на постоянное место жительства в Киев на улицу Репина (сейчас Терещенковская), дом 9. 

9.

Киевский музей русского искусства — название прошлое. Сейчас — Национальный музей «Киевская картинная галерея». 

О нахождении там работы Грабаря я и не подозревал, тем более что многочисленные выставки в музее, которые я посещал, и где она отсутствовала, давали для этого все основания.

Более того, «Письма» Грабаря изданы полвека назад, и с портретом могло всякое случиться. А потому мой вопрос заведующему отделом научно-исследовательской работы Галине Алавердовой был закономерен. 

К кому обращаться, я знал. В собрании музея 14000 единиц хранения. Запомнить их все — невозможно. Как раз все Галина Алавердова и помнила. И о вышеназванном портрете:

— Точно есть, но есть ли он сейчас? 

Сейчас война. Как и во вторую мировую картины музея — в вынужденной эмиграции. Может, там же оказался и Чуковский? 

Через день звонок: 

— Портрет на месте, но — вам для чего? — я рассказал и попросил о фотографии. — Тогда вам нужно направить письмо. 

10.

В тот же день письмо я направляю: 

«В. о. Генерального директора 

Національного музею «Київська картинна галерея»

Оксанi Пiдсусi 

Верховського В’ячеслава…

Звернення

Шановна Оксано Григорівно!

Прошу Вас надати мені цифрове фото з картини Ігоря Грабаря «Портрет письменника Корнія Івановича Чуковського» Інв. № Ж - 330, що зберігається у фондах Вашого музею, та дозволити її публікацію на фейсбуці у межах матеріалу, присвяченому коментарям щоденника письменника

З повагою,

В'ячеслав Верховський 08. 05. 2026

Моё письмо было рассмотрено достаточно быстро, и уже вскоре Галина Алавердова мне сообщила: «Вашу эл. почту передала в фонды. Фото вам пришлют, как только его получат от фотографа».

А ещё через несколько дней — письмо из фондов: 

«Вітаю, пане В'ячеславе!

Надсилаю необхідне фото.

Дякуємо Вам за цікавість до творів з колекції нашого музею. 

З повагою,

Євгенія Артеменко».

11. 

Я начал с «Путаницы». «Путаницей» и завершу. 

Для чего вернусь к «Письмам» Грабаря. То, что думает о вышеназванном портрете Чуковский, вы уже знаете. А что о собственной работе думает сам Грабарь? И вот его письмо: «…я съездил в Ленинград (до 1938 года Чуковский жил там — В. В.), где написал портрет К. И. Чуковского, читающего вслух отрывок из «Чуда-дерева». Он, кажется, вышел довольно острым как по композиции, развёрнутой горизонтально, так и в цветовом отношении — зелёному фону, красной обложке книжки, серебристым волосам и серому пиджаку».

12. 

Доверяй, но проверяй. «Чудо-ли-дерево» читал ему Чуковский? Нет, Грабарь ошибается. В руках Чуковского — его любимая «Путаница», где «рыбы по полю гуляют, жабы по небу летают, мыши кошку изловили, в мышеловку посадили. А лисички взяли спички…» — и т. д. Установить по обложке то, что это «Путаница» и ничто иное, благодаря киевским коллекционерам-книжникам мне труда не составило. 

И последнее: о путанице уже без кавычек. 

«Меня пишет Игорь Грабарь», — внес в свой «Дневник» Чуковский, и — напомню эту дату: 15 марта 1935 года. 

А в приведённом мной письме Грабаря — вот она, очная ставка двух источников, «Дневника» и письма — он указывает, что портрет Чуковского он написал да, в 1935, но в январе. И даже приводит число: двадцатое. 

Но чья это путаница в датах — Чуковского или Грабаря — мы об этом не узнаем никогда.

Трохи про книжки. Я пам’ятаю, в якому рядку на якій полиці в мене в шафі у бахмутській квартирі стояла ваша книжка «Я и Софи Лорен» з автографом. До речі, колись обожнювала ставити ваші цитати для якихось своїх статей. А як ви відчуваєте, де і хто зараз ваша авдиторія? Віртуальна, реальна, розвіяна по всьому світу.

- Да, спасибо, что вспомнили об этой книжке. Моя первая и, возможно, последняя. Сейчас я пишу по-иному, и если б из первой книги я бы что-то выбрал, чтоб внести, предположим, в новую, это было бы страниц двадцать пять-тридцать, не больше. А в той книге страниц под пятьсот. Моя аудитория? В фейсбуке то, что я пишу, читает от пяти до пятидесяти человек. Мне хватает.

Літературні розповіді В’ячеслава Верховського

КАК СТАТЬ ЗВЕЗДОЙ 

Школа, в которой я учился, стояла на бывшем кладбище, что вольно или невольно, но накладывало отпечаток на живых: учителя все были взвинченными, с каким-то душевным надломом, дети — оторвы (ну, на кладбище, так, значит, можно всё), и воспитанию они не поддавались. Так отпечаток делался клеймом. 

Да, это место было аномальным. 

И что ещё, возможно, интересно: сдать ребёнка в эту школу было запросто, пришёл и сдал, без всяких проволочек, а вот перевести его в другую… Учителя (очевидно, влияние кладбища), они держались за ребёнка мёртвой хваткой. 

А ещё у нас была одна Кобыла. Кобыла была не человек, а завуч по воспитательной работе Ольга Митрофановна Глунько́, а Кобыла — это её кличка. Она прилипла к ней из-за зубов: её зубы — были лошадиные. 

Да, она была не человек. Чтобы так отравлять нашу жизнь! Она была вздорной, крикливой. Жестокой. И притом — зимой и летом одним цветом: всегда ходила в ярко-красном платье, из кримплена, на плече большая роза, ну, Донецк. А ещё у неё было хобби, точней, не хобби, а одна, но пламенная страсть. 

Очевидно, местоположение обязывало, и наша школа вызывающе курила. Это было в мальчиковом туалете. Где судорожно затягиваясь, толпились пацаны, и воспитательная работа той Кобылы сводилась к одному: их заловить. Хотя бы одного, и тогда он ответит за всех. 

Но какая наивная хитрость! Завуч Кобыла шла по коридору, очень медленно, потом быстро меняя траекторию, как взмыленная лошадь (ну Кобыла ж), она врывалась в мальчиковый туалет. Ага, конечно! Пацаны ж у нас не дураки, они на стрёме выставляли малолетку. И только-только эта тётка замаячит:

— Атас, Кобыла!

И все, кто находился в туалете, бросались к окну и — этаж второй — по водосточной быстро вниз и исчезали. 

Кстати, подобное с документальной точностью описал в своём «Герое» ещё Лермонтов: «Когда дым рассеялся, Грушницкого, — там, где-то, — уже не было».

А я бы умер ползать по трубе. Но, к счастью, это было мне не нужно.

И вот однажды меня угораздило. Нет, не покурить. А мне приспичило: сходить туда по маленькой нужде.

А там, извините за подробность, три писсуара: мал мала меньше. Самый маленький, он был для первоклашек. 

И вот я, роста ниже среднего, на месте. Вдруг, внезапно в этом мареве:

Я рассказывал им с удовольствием, в деталях. 

Но рассказывать одно и то же — это ж скучно. И, по ходу, стал я привирать. От успехов головокружась, я «вспоминал» всё новые детали и: 

— Кобылу — это я специально, — на меня глядели с восхищением. — Так над нами издеваться! Получай! 

Что интересно: в это я поверил даже сам. Как с опостылевшей Кобылой я сражался. 

Так я в нашей школе стал звездой.

Но недолго музыка играла. Докатилось до нашего Пивня. Просто живой уголок: она Кобыла, директор школы — с фамилией Пивень, что в переводе: петух. И директор этот Пивень меня затребовал к себе, причём немедленно. 

Бреду я к Пивню, как приговорённый. Очень медленно, чтоб только оттянуть. Но, как известно, перед смертью не надышишься. Всё, я у него, и он:

— Докладывай.

— Иван Терентьич, извините, вы о чём?

— О доблестях, о подвигах, о славе.

Я опять не понял: 

— Вы о чём?

— Что ты притворяешься, ребёнок?! Это ты Кобылу обоссал?

Мне сразу показалось: я ослышался. Ладно, «обоссал», но чтоб «Кобыла»?!… 

Видно, та достала и его. А потом сказал мне:

— Ты герой! Иди, учись, надежда нашей школы!

И Иван Терентьич Пивень закурил.

Да, он был прав, по поводу надежды, что открылось мне немного позже: они не знали, как от этой сдыхаться. А тут и я, ходил справлять нужду. Казалось, ерунда. Не ерунда! В той Кобыле что-то надломилось. Она на мне сломалась. И уволилась.

И теперь у нас курили даже девочки. 

Я уже говорил, повторюсь: сдать ребёнка в нашу школу было запросто, а вот перевести его в другую… Учителя за нас держались мёртвой хваткой. 

Однажды Пивень пригласил моих родителей:

— Ваш сын, — сказал, — настолько молодец, что лучше б вы от нас его забрали. 

— Почему?

На что Пивень им печально улыбнулся:

— Наша школа... Чтоб не опоздать.

И меня перевели в другую школу. 

Но было поздно: я уже сформировался.

Трохи про гумор. Ваші тексти не змушують сміятися, а трохи посміхатися, часто - з сумними очима. Ми переживаємо зараз те, що, інколи здається, пережити взагалі неможливо. При цьому зранку здатні жартувати з самих себе, зі страхів, реагуємо купою мемів на будь-яку ситуацію. Це сила? Чи просто захисна реакція? Чи відчуваєте ви свій стиль спілкування з читачем зараз як допомічний у «перетравлюванні» усіх цих жахіть і тривог? 

- Хороший вопрос. То что я не писатель, я вам уже сказал, не пишу я и юмор. А что же? Я стараюсь об этом не задумываться. Пишу по наитию. Пришла в голову мысль — записал. Иногда на меня падает какой-то сюжет из моей собственной жизни. Грех не воспользоваться. Защитная реакция — не думаю. Всё сложнее и запутанней.

Літературні розповіді В’ячеслава Верховського

АНТИПОВ И БРОНФОН

Говорят: национальность — на всю жизнь. А вот и нет. В советской армии я проходил под грифом: украинец. 

Хотя внешность говорила об обратном. Мой военный билет даже смотрели на просвет. Но я и на просвет был украинцем: украинцем вместо еврея меня вписали для облегчения моей участи. 

— А как похож! — вздыхали. — Как похож!

И если били, били за другое.

Но однажды я чуть не прокололся. 

А было так.

Я служил в учебке под Ростовом. 

Впечатлений никаких. Муштра на износ. Политзанятия, где от тоски мы изнывали. 

Человек жив впечатлениями. Здесь — как закупорка вен. 

Из музыки только строевая. Можно сдохнуть. И вдруг — как свежий воздух: очень красивая музыка, очень! Правда, траурная.

Траурный марш приближался. 

Жадные до впечатлений, все наши из казармы понавысыпали и припали к ограждению.

И точно: по дороге, к нашей части примыкающей, — похоронная процессия. Боже, хоть какое развлечение! 

Процессия — на сотню метров. Но изумляло даже не это. Гроб, в котором лежал какой-то старик, несли одни женщины. Многие из них даже не плакали — рыдали. 

Гроб был тяжёлым, потому женщины через каждые несколько шагов менялись: свои хрупкие плечи под него подставляли всё новые и новые. 

Кто-то из наших — мол, снимается кино.

Кто-то возразил:

— Так никто же не снимает. И покойник в гробу настоящий. Так же притворяться невозможно. 

Да, это было всё по-настоящему. Таких масштабных похорон я не видел даже в телевизоре. 

А наши незатейливо шутили:

— Вот это был любовник так любовник!

А я подумал: как заколебала эта служба, что даже похороны вносят оживление. 

Рядом со мной, к решётке, ограждающей нашу часть, прилип и рядовой из Сибири Антипов.

Интеллектом он был обделён, а вот дальнозоркостью — нет. И на одном из множества венков Антипов цепким взглядом разглядел: «Незабвенному Исааку (отчество забыл) Бронфону с благодарностью…».

Лицо сибиряка Антипова озарила счастливая догадка:

— Он еврей?

Кто-то:

— Ну если он Исаак…

На что солдат Антипов изумлённо:

— Впервые вижу живого еврея, да и тот уже мёртвый!

Я, было, вздёрнулся, мол, как это впервые? Ну а я?!

Но вовремя, но вовремя осёкся. 

А иначе — мне б они устроили.

Кем был старик, узнал я почти сразу: он был гинекологом и от возможной смерти этих женщин спас именно он.

В знак благодарности спасителю нести Бронфона своим мужьям они доверить уже не могли.

Тогда же, у ограды, я заметил, как Антипов сник и помрачнел. Ему было жалко старика? Не старика! Его терзала неизбывная печаль:

— Вот бы тёлки так меня любили!

Трохи про майбутнє. Як ви думаєте, у чому, в загальному сенсі, ми станемо іншими після цієї війни.  Звісно, ті, хто виживе і доживе. Чи буде ми схожими на наших бабусь-дідусів, які жили у післявоєнний час? 

- Каждый день для нас может оказаться последним, но если до победы мы доживём, будем ли мы другими? Человек не меняется, и на одни и те же события, когда бы и где он ни жил, его реакция будет похожей. И в то же время ничего не повторяется. И жить в неповторимом мире не смотря ни на что мне очень нравится. Спасибо за отличные вопросы. 

Літературні розповіді В’ячеслава Верховського

НОЧНАЯ АТАКА

Недавно я услышал разговор:

— Что нас ждёт завтра, даже и не знаю.

— Завтра? Вот счастливчик. Я не знаю, чем закончится сегодня. Со мной, без меня? Почему? Никто ни от чего не застрахован. Недавно: была тревога. Люди бежали в убежище — в них попало. А сидели б дома — наверняка остались бы в живых… 

А теперь сама история. 

Я в гостях на Левом берегу. 

Скоро ночь, и мне пора домой. 

— Та посиди ещё немножко.

Всё, сижу.

Выхожу, чтоб успеть на метро. Успеваю. И вдруг тревога.

А в тревогу метро, идущее по поверхности, останавливается.

Ловлю машину. Но никто не хочет тормозить. Лишь десятая по счёту…

Всё, мы едем. 

И вдруг я вспоминаю: денег нет.

И так и говорю, что денег нет, но, если что, могу ему и спеть.

И что водитель отвечает?

— Тогда пой.

От волнения? Не знаю от чего, из песен я не вспомнил ни одной. Мы едем, я молчу. 

И тут водитель:

— Я не понял, где же твоя песня?

Отвечаю честно: 

— Я забыл.

Он тормозит и говорит мне:

— Так, выходим.

А проехали, там, километра, может, три.

Тревога продолжается. Возвращаюсь я туда, откуда вышел.

И, понятно, там уже ночую.

Тревога оказалась неслучайной. Утром просыпаюсь, и хозяин:

— Вот что ночью случилось, смотри. Столько разрушений, столько жертв! 

И показывает фото в интернете. 

Я увидел и — оцепенел: на одном из фото был мой дом. Именно что был. Мой подъезд с шестого по девятый этажи (а я жил как раз на девятом) был разрушен прямым попаданием.

Что пропали вещи — это ладно. А вот то, что я не спел, остался жив… 

— Слава, что с тобой? Алё, Верховский?!

Им меня растормошить не удалось. 

Еду домой. Точнее, к дому, которого нет. Готовлюсь к тому, что увижу. 

И увидел: дом мой — невредимый, а на фото — другой, но похожий, причём удивительно.

Эту песню я забыть уже не в силах.

ЛЮДИ И ПТИЦЫ

Знакомый орнитолог рассказал: из-за взрывов наши птицы глохнут, и хотя петь продолжают как прежде, но сами себя они уже не слышат.

Я пока что слышу сам себя, а потому пишу я об услышанном.

Снова гудит, и душераздирающе. Если б знать, куда в этот раз попадёт. Мечусь как на лесной тропинке муравей под ногой, равнодушно над ним занесённой. 

Надо мной пролетают ракеты. Прямо над головой. Что стоит хотя бы одной свалиться мне на голову — всё, мне б её хватило с головой. 

Выход найден. Нужно срочно лечь. И я ложусь. 

И, сложивши ручки на груди:

— Господи, прости меня грешного! 

Грешного меня Господь прощает.

А вот надолго ли? 

Он грешников не любит.

Утром мне пересказали разговор:

— Ты живой?

— А что должно случиться, чтоб я был неживой? Землетрясение, цунами? Конец света? 

— Ты как не от мира сего.

— Не хочу быть от мира сего! Он этого — пока не заслужил.

А за окном поют глухие птицы.

Цей матеріал став можливим за підтримки програми “Голоси України”/SAFE, що координується Європейським центром свободи преси та медіа спільно з Лабораторією журналістики суспільного інтересу. “Голоси України”/SAFE реалізується в рамках ініціативи Ганни Арендт за підтримки Федерального міністерства закордонних справ Німеччини. Програма не впливає на редакційну політику, а даний матеріал містить виключно погляди та інформацію, отриману редакцією.

Єлизавєта Гончарова